Авторизация на сайте

лучший сайт где можно скачать шаблоны для dle 11.2 бесплатно

Последние публикации

Как с нами связаться

  • + 7 (812) 956 86 01
  • + 7 (812) 580 07 75
  • optimals@yandex.ru
» » "У меня снова выросли крылья" интервью с писателем И.Дроздовым

"У меня снова выросли крылья" интервью с писателем И.Дроздовым

10-08-2017, 15:29 221 Интервью

У меня снова выросли крылья

(интервью с писателем И.Дроздовым)

С Федором Григорьевичем Угловым мы познакомились еще в 70-годы, когда я был директором издательства «Современник»., где печаталась его воспоминательная книга «Сердце хирурга». Тогда я требовал от редакторов, чтобы они меньше ее поправляли, меньше вычеркивали, спорил с цензорами, понуждал их к смелости. И книга вышла правдивой, она как белая чайка разлетелась по многим странам мира, издавалась и переиздавалась во всех республиках Советского Союза, во всех странах народной демократии. Я уже немало знал о его жизни, о его конфликтах с начальством обкомовским и с министром, он, в свою очередь, немало знал и обо мне; знал и о баталиях, которые я выдерживал в борьбе за его книгу.

От тех времён и пошла наша дружба.

Когда же умерла моя первая жена Надежда, Углов позвонил мне из Ленинграда и пригласили пожить у него на даче, встретить вместе майские праздники, поработать над своими рукописями. Приглашение в «литературную мекку», какой тогда считался поселок Комарово, меня особенно привлекло. И заняв две выделенные мне комнаты через стену с овальным кабинетом Федора Григорьевича, я разложил на просторном письменном столе почти готовую рукопись романа о войне «Баронесса Настя».

Федор Григорьевич ежедневно уезжал утром в город на работу, зато вечером вся семья обязательно собиралась вместе на ужин в красиво и уютно обставленной гостиной на первом этаже дома. Учитывая гостеприимный нрав хозяев там распологался огромный стол персон на тридцать. В другом конце комнаты - камин из серо-голубого кольского мрамора, к которому был придвинут диван, два кресла. Угловы любили сидеть у камина, который в прохладные дни всегда горел, озаряя красным веселым светом лица хозяев и гостей. А гости тут были всегда, когда бы к ним ни приехал. За столом мне было указано место рядом с Федором Григорьевичем, справа от него. Как я потом узнал, это самое почётное место. Кстати замечу, что Угловы часто бывали в Москве и с 1970 года, всегда останавливались у нас на квартире, а в выходные дни мы жили на даче. Конечно же, и у нас им оказывался такой же теплый сердечный прием.

Когда за столом было много людей, хозяйка дома Эмилия Викторовна была почти все время на ногах, руководила весёлым застольем. Она была всегда по-новому красиво одета; моей жене как-то сказала: «Люблю наряжаться». Слово наряжаться выговаривала на свой родной украинский манер. И выходило это у неё очень мило. Она и вообще сотворена природой в южноукраинском стиле: роста чуть выше среднего, прямая, ладная, с лицом, на котором лучисто светились крупные серые глаза и которое обрамляли темные густые волосы. Фёдор Григорьевич и тогда, в год нашего знакомства, и теперь в году восемьдесят восьмом, о котором я веду речь, был бодр, весел и занимал всех забавными рассказами из своей богатой событиями и приключениями жизни. Помню, как он рассказал эпизод, когда будучи студентом он плыл по Лене на небольшом баркасе и почувствовал, что экипаж, состоящий из трёх человек, замышляет по отношению к нему что-то недоброе. У него в кармане была небольшая сумма денег, и они, очевидно, решили переложить их в свой карман, а студента попросту выбросить за борт.

И тогда находчивый студент-медик, уже кое-что соображавший в психологии людей, стал читать морякам печальную поэму Лермонтова «Хаджи-абрек». И в том месте, где беззащитная женщина в слезах умоляет горца пощадить её, один из матросов всхлипнул и сказал:

— Хватит, студент! Не могу больше слушать. Считай, что этот поэт Пушкин тебе жизнь подарил. Мы ведь хотели и с тобой поступить, как этот абрек с пленной горянкой, туда тебя, за борт, бросить. А теперь живи на здоровье. И почаще читай эти стихи людям.

— Ну, спасибо, ребята. Я молодой и жить хочу. А только стихи эти написал не Пушкин, а Лермонтов.

— А это всё равно. Слыхали мы, что поэт у вас один, Пушкиным его зовут, ну, а если ещё и этот есть — хорошо. Выходит, и он хорошие стихи писать умеет. Только если ты его увидишь, скажи от нас, чтобы стихи не только печальные писал, а и весёлые. Душа человека радости просит, а тут такие страхи…

В октябре 1994 года в Первом Медицинском университете на кафедре, где заведующим был академик Углов, отмечали его девяностолетие. Было много гостей, собрались едва ли не все светила ленинградского медицинского мира. Говорили речи, юбиляру подносили цветы, подарки. Наступил момент, когда и он должен был сказать слово. Фёдор Григорьевич оглядел зал, подумал и... начал читать поэму Лермонтова «Хаджи абрек». Поэма большая, и прочел её Фёдор Григорьевич без запинки. Не знаю, как на кого, а на меня это чтение подействовало сильнее, чем самая яркая речь. Впервые я ощутил, что человек не только может жить долго, но и до глубокой старости сохранять ясный ум и сильный характер.

Читал он, конечно, на память и ни разу не сбился, ничего не напутал,— он как бы демонстрировал гостям и коллегам возможности человеческого мозга, его способность до глубокой старости сохранять всё наработанное и запечатленное за многие годы.

И вот уж совсем недавно, когда возраст Фёдора Григорьевича склонился за девяносто девять, мы, члены областной писательской организации, собрались в его служебном кабинете. Он, как и всегда, горячо обсуждал наши вопросы, давал советы и во всех делах обещал принимать живейшее участие.

Сказать, что это всё нас удивляло, мало; пожалуй, каждый из нас, глядя на этого человека, невольно задумывался и о себе, о том, что одному семидесяти нет, а он уж перестал писать и во всём разуверился; другой потребляет спиртное, курит и в свои шестьдесят едва таскает ноги. Так что же такое старость, бодрость духа, счастье?.. Кто держит за хвост судьбу свою, а кто, не дотянув до пенсии, выпустил из рук вожжи и плывет по течению. Кто сотворил гору полезных дел, а кто всё время куда-то стремился, пыжился, бил себя в грудь, а теперь вот оглянулся назад, а там ничего и не видно. Жизнь пролетела беззаботной птицей или проползла несмазанной телегой, а когда пришло время итожить — за душой-то ничего и нет.

Подобные думы невольно рождались в голове при виде такого великана. Его ученик профессор Н. Н. Соколов как-то сказал: «Если бы Углов не сделал в медицине ничего другого, а только разработал бы методику хирургического лечения сердечного клапана, он и тогда бы имел право на благодарную память потомков. А ведь он сумел сказать своё слово в пяти разделах отечественной хирургии».

А я бы к этому добавил: «Если бы Фёдор Григорьевич и не подвинул отечественную медицину в этих пяти разделах, а только бы разработал методы лечения легких и написал бы книгу «Рак лёгкого», ставшую учебником для студентов-медиков всего мира, он и тогда бы заслужил великую благодарность потомков». За этот труд Ф. Г. Углов и получил высшую награду того времени — звание лауреата Ленинской премии.

После прогулки, которую мы совершали с Угловыми после ужина, мы некоторое время сидели у камина, а затем расходились по своим комнатам. И сидя за письменным столом, я все время видел, как льется свет из кабинета Федора Григорьевича. Он тоже сидит за письменным столом и продолжает свой рабочий день. Он у него длился с девяти часов утра до одиннадцати вечера. И так всегда, без каких-либо сбоев и перерывов. Я, к примеру, любил после обеда прилечь на диван, почитать, а то и поспать час-другой. Фёдор Гpигоpьeвич днём никогда не ложился. Впрочем, других за это не осуждал. Как-то сказал по этому поводу: «Это неважно, кто и как работает, отдыхает, - важно, каких результатов человек добивается».

Я много размышлял над природой долгожителей, наблюдал за образом жизни этих феноменов. И главное, что  в них заметил: они доброжелательны и никогда не ссорились, не бранились, никого ни в чём не уличали; они сохраняли спокойствие в любых ситуациях. А между тем, Эмилия Викторовна частенько обвиняла супруга в каких-то мелочах, на что Фёдор Григорьевич обыкновенно со снисходительной улыбкой говорил: «В этом доме всегда и во всем виноват один человек — это я».

Помимо того, что Углов мало ел, не курил и не потреблял спиртного, он и в девяносто девять лет почти каждый день пешком без палочки ходил на работу.

Тут будет уместно перечислить хотя бы основные посты, которые на то время занимал Федор Григорьевич. Он много лет был директором Ленинградского института пульмонологии, заведующим кафедрой Первого Медицинского института, директором клиники при этой кафедре, главным редактором всесоюзного журнала «Вестник хирургии». И ни одну должность Фёдор Григорьевич не занимал формально. Однажды в Министерстве здравоохранения решили заменить главного редактора журнала «Вестник хирургии». Высокие чины во главе с академиком Петровским, бывшим тогда министром, решили: Фёдор Григорьевич старый, у него и без того много дел, заменим-ка его молодым. Собрали коллегию, министр сделал свое предложение. При этом сказал: «Сколько я себя помню, Углов всё редактор». И тут один за другим стали выступать члены коллегии. Они говорили о6 авторитете журнала в хирургических кругах, о том, что он для медиков стал постоянно действующим университетом, наконец, у него подписчики за границей, что они нам скажут?..Идею замены редактора похоронили.

Не стану утомлять перечислением трудов, заслуг и постов этого уникального человека. Скажу лишь, что советская власть так и не удосужилась присвоить ему звание Героя Социалистического Труда, а правительство города, которому он отдал всю жизнь так и не назвали его своим почетным гражданином...

Важна была и литературная деятельность Углова, его умение находить время еще и для чтения художественной литературы. Так, по поводу моего романа «Баронесса Настя» девяностолетний Фёдор Углов на собрании ленинградских писателей сказал: «Этот роман я прочитал за два дня и тут же начал читать во второй раз. Это была первая книга, которую я прочёл дважды». Лучшей аттестации книге нельзя было и придумать.

Надо сказать, что уже за много лет по приезда к Углровым я писал и отделывал свои книги без всякой надежды на то, что они когда-нибудь придут к читателям.

И в тот свой визит уже в первом часу ночи зашёл как-то ко мне в кабинет Фёдор Григорьевич. Сидели с ним в креслах и долго молчали. Затем глядя на лежащую на столе рукопись, он сказал:

— Вы, наверное, не верите, что скоро все ваши рукописи будут напечатаны?

— Признаться, да, не верю.

— Но тогда зачем же вы их написали? Ведь, наверное, не один год на них потратили?

— Да не один год. Лет восемь на них ушло.

Фёдор Григорьевич сидел в кресле в углу комнаты и смотрел на уличный фонарь, одноглазо уставившийся в наши окна. Потом тихо проговорил:

— Вот он, наш русский характер. Я бывал во многих странах, немножко знаю людей других национальностей - никто из них не стал бы затрачивать столько усилий без надежды получить за свой труд деньги. Таких людей в природе нет.

И потом, как бы оживляясь:

— Я ведь тоже не надеялся, что меня напечатают. Спасибо вам сердечное. После выхода книги я как бы заново родился. Как раз в то время меня теснили в институте, а тут такая поддержка. У меня снова выросли крылья.

 

Из книги Ивана Дроздова «Резведенные мосты».

Подготовила и отредактировала Светлана Троицкая

Похожие новости

  • "Жизнь. Исцеление. Воскресение" Интервью с о. Григорием Григорьевым
  • Земля Святого Лазаря
  • «Бог милостив к нашей семье» Про Нину Першину
  • Излечимы даже неизлечимые болезни глаз
  • 9 фактов о глазах, которые мы не знали (факт 9)