Авторизация на сайте

лучший сайт где можно скачать шаблоны для dle 11.2 бесплатно

Последние публикации

Как с нами связаться

  • + 7 (812) 956 86 01
  • + 7 (812) 580 07 75
  • optimals@yandex.ru
» » Интервью с Арцыбушевым

Интервью с Арцыбушевым

15-07-2017, 02:47 473 Интервью

МИЛОСЕРДИЯ ДВЕРИ ВСЕГДА ОТКРЫТЫ!

Внук министра юстиции и министра внутренних дел Российской Империи Александра Алексеевича Хвостова и нотариуса Его Величества Петра Михайловича Арцыбушева, сын тайной монахини в миру м. Таисии, племянник дивеевских монахинь, посошник священномученика епископа Серафима (Звездинского), свидетель расцвета, уничтожения и нового возрождения Серафимо-Дивеевского монастыря - только эти факты биографии А. П. Апцыбушева могут вызвать немалый интерес к нему. Однако Алексей Петрович и сам - уникальный и интереснейший человек: художник, скульптор, график, автор нескольких удивительных книг, одна из которых «Милосердия двери» из которой я узнала, что более 70 лет назад врачи поставили ему диагноз: полная слепотаЭтот удивительный факт и сподвиг меня на поездку в подмосковное Голицыно, где мы и общались с человеком-легендой несколько часов подряд в летней беседке с иконами…

Постоянно ощущаю связь с преподобным

 - Алексей Петрович, давайте вернемся в ваше дивеевское детство, которое вы подробно описываете в своей книге, рассказывая про связь вашей семьи с батюшкой Серафимом…

- А я и сейчас постоянно чувствую свою связь с преподобным. И целуя перед сном икону батюшки, подаренную мне еще моей мамой, я прошу его о самых насущных своих нуждах: помоги мне видеть, чтобы читать молитвы и Евангелие, помоги ходить, чтобы мог посещать храм Божий и причащаться святых Христовых тайн. И вот в свои 93 года я еженедельно участвую в Божественной Литургии и в таинстве Евхаристии. И вижу белый свет и вас вот сейчас, хотя еще 70 лет назад мне поставлен официальный диагноз, свидетельствующей о полной слепоте обоих глаз…

- К вопросу о ваших чудесных, в прямом смысле слова, глазах мы еще вернемся, а сейчас расскажите, пожалуйста, вкратце о том, как ваша столичная дворянская семья оказалась в маленьком Дивеево?

- Благодаря моим дедушке с бабушкой. Арцыбушевы хоть и принадлежали к высшему петербургскому обществу, но были в нем «белыми воронами». Они были столь набожны, что над ними потрунивали: «Все на бал, а Арцыбушевы в церковь». Так вот, дед по отцовской линии, Петр Михайлович Арцыбушев, посетив несколько раз Саров и Дивеево, пожертвовал в 1912 году большую сумму на обитель, и ему были переданы в пользование земля и домик, принадлежавшие ранее Михаилу Васильевичу Мантурову, которого преподобный исцелил от смертельной болезни. После этого Михаил Васильевич стяжал добровольную нищету, переселился в Дивеево и помогал возводить дивеевскую обитель в соответствии с указаниями самого батюшки Серафима…

К мантуровскому домику дедушка, свернувший свое дело в столице, пристроил двенадцать комнат и со всей семьей покинул Петербург. Мы жили в трехстах метрах от монастыря и видели в окна все его соборы. Там и родился я и два моих братьев, один из которых – Петр, умер в младенчестве и похоронен внутри Канавки Божьей Матери. Там же через несколько лет были похоронены еще два Петра – мои отец и дед.

А моя мама, Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, осталась вдовой в двадцать четыре года с двумя младенцами на руках — мной и старшим братом Серафимом. Папа скончался от скоротечной чахотки в 1921 году. Его последними словами был наказ моей матери: «Держи детей ближе к Церкви и добру».

Я - сын тайной монахини

После смерти отца мама приняла тайный постриг с именем Таисия. О том, что мама монахиня, я узнал, уже будучи взрослым, из маминых воспоминаний («Записки монахини Таисии»). Я изложил эти записки в своей первой книге «Сокровенная жизнь души», которая войдет в большой сборник моих работ под общим заголовком «Монашество в миру». Книгу эту печатают сейчас в издательстве Даниловского монастыря.

Старец Даниловского монастыря Серафим (Климков), в схиме Даниил, долго сомневался перед тем, как постричь в монахини 25-летнюю женщину, воспитанную в блестящих великосветских кругах. Мама настаивала, и тогда старец взял Писание открыл его наугад, прочел в нем что-то и после этого уже не сомневался в своем решении.

Надо отметить, что при этом, мама никогда не заставляла нас с братом насильно выполнять церковные предписания, в отличие от наших тетушек-монахинь и бабушки – Анастасии Владимировне Хвостовой, урожденной Ковалевской, тоже принявшей позже тайный постриг с именем Митрофания. Мама же всегда оставляла нам свободу выбора, которая дана каждому человеку от Бога, и была для нас постоянным примером во всем. Я до сих пор помню многие мамины наставления и постоянно чувствую свою незримую связь с ней, ее любовь ко мне. При этом никто, наверное, не доставлял ей в жизни больше тревог и огорчений, чем я, начиная со своего подросткого возраста и до самой ее таинственной кончины в 46 лет.

После смерти отца мы жили на иждивении его брата, дяди Миши, директора рыбных промыслов Волги и Каспия. Постоянно он жил в Астрахани и раз в год приезжал в отпуск в Дивеево. В 1930 году, после процесса о «вредительстве» в мясной и рыбной промышленности, дядю расстреляли. И весь наш патриархальный дом рухнул. Все наше имущество, вплоть до детских вещей, было отнято, а мы были вышвырнуты из Дивеева в ссылку в город Муром, где уже жили две мои тетушки-монахини. В Муром вместе с игуменьей Александрой, спасающей главную святыню обители — икону Божией Матери «Умиление», переселились и многие дивеевские сестры.

И вот там, среди муромской шпаны, мы с братом оказались «белыми воронами» - нас нещадно лупили, дразнили и чтобы там выжить мне пришлось «переквалифицироваться». В итоге довольно быстро я сам превратился в уличную шпану. «Правда жизни», тщательно скрываемая от нас в Дивееве, захлестнула меня. Мать работала сутками, мы же, голодные, лазали по чужим садам и огородам. Курить я начал в 13 лет. Однажды, не имея денег на папиросы, я украл у мамы с ее иконочки Тихвинской Божией Матери серебряную ризу, продал ее, а деньги прокурил. На вопрос мамы, кто это сделал, тут же сознался. Мама сказала: «Слушай мои слова и запомни их на всю жизнь. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу Матери Божией…» Пятнадцать раз смерть вплотную подходила ко мне: я тонул, умирал от дизентерии, попадал под машину, — и всякий раз отходила…

«Мальчишка не совсем пропавший…»

- Что же помогло вам остановиться тогда в своем падении?

- Прежде всего молитвы матушки моей, конечно, и покровительство преподобного Серафима. Ведь незадолго до моего рождения он приходил к моей маме во сне и дал наказ: назвать меня именем, которое будет в святцах на девятый день после моего рождения. И в то утро, 10 октября 1919 года, когда мама спокойно, с улыбкой на устах произвела меня на свет, все сразу уткнулись в святцы – какое имя там на 9-й день? А там Петр, Иона, Филипп, Гермоген и, наконец, Алексей. Конечно же, Алексей! И хоть преподобный Серафим и здесь дал нам свободу выбора, сомнений не было – Алексеем звали его любимого брата, этим именем меня батюшка и благословил в эту жизнь.

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим постоянно присутствовал в нашем доме. К нему обращались в любых случаях — пропали у бабушки очки, не может объягниться коза: «Преподобный Серафим, помоги!» В период гонений на церковь Дивеево еще оставалось последним оплотом Православия, и в нашем доме принимали паломников, нищих и странников, часто останавливалось духовенство. Многие из них были потом расстреляны…

Хорошо помню владыку Серафима Звездинского, еще в молодости прозванного Среброустом за свои дивные проповеди. Когда мне исполнилось семь лет, он облачил меня в стихарь, и я стал его посошником. Ему я исповедовал свои первые грехи.

- Все это, включая забавные истории вашего служения в Дивеево, вы подробно излагаете в своей книге. А как все же вам из Мурома удалось оказаться в Москве?

- В 1935 году по маминому поручению я поехал в Киржач к ее духовному отцу Серафиму (Климкову), где познакомился с Николаем Сергеевичем Романовским, также духовным сыном о. Серафима. Мы проговорили с ним всю ночь, и утром он сказал о. Серафиму: «Я бы хотел взять его в Москву. Мальчишка совсем не пропавший…» Видимо, пять лет моей хулиганской жизни не смогли затмить костяк, заложенный в детстве. Коленька, как я всю жизнь потом называл его, пригласил меня в Москву, дал мне кров, хлеб и образование. С этого момента моя жизнь резко переменилась.

Коленька тоже был в тайном постриге, жил со своей матерью, и вместе с ними за платяным шкафом поселился я. В прошлом блестящий пианист, после травмы Николай Романовский стал учить языки и к моменту нашего знакомства владел двадцатью иностранными языками. Его роль в моей жизни огромна. Он, как опытный кузнец, ковал из меня человека.

Мое чудесное зрение

Приехав в Москву, я поступил в 1936 году в Художественно-полиграфическое училище. А потом меня призвали в армию. Полковая служба 6 месяцев, и я – сержант, а вскоре -старшина. Вдруг, на медосмотре меня притормозил глазной врач. Долго шарил фонариком по моему глазному дну, капал атропин, призывал на помощь другого врача. И все удивлялся, как я умудрился в армию попасть. После длительного обследования в военном госпитале меня комиссовали с неизлечимым диагнозом: пигментная дегенерация сетчатки обоих глаз, что означает по сути полную слепоту.

- А вы видели при этом?

- И не просто видел. Тончайшие литографии рисовал, графикой владел. Да что там. Когда в лагерях я самовольно назвался фельдшером, чтобы спастись близ медсанбата, я со временем мастерски внутривенные уколы делал… И сейчас еще молотком и топором неплохо управляюсь, хотя зрение последние два года подсело, и я уже не могу читать и писать – буквы расплываются.

- Как же вы сами оцениваете столь явное чудо со зрением, которого вы объективно давно уже «не имеете»?

- Как еще один промысел Божий и заступничество батюшки Серафима. Ведь я был комиссован в 1941 году, ровно за месяц до войны. Брат мой Серафим сгинул, увы, где-то в ленинградских окопах, а я вот почему-то живу до сих пор.

В годы войны я работал электромонтером на Метрострое, а 1944-м поступил в студию ВЦСПС, там же училась Варя, с которой мы полюбили друг друга.

В 1946 году меня арестовали по делу, связанному с подпольным батюшкой о. Владимиром Криволуцким. Я попал на Лубянку, где меня обвинили в участие в деятельности подпольной церкви и даже в подготовке покушения на самого Сталина. На Лубянке мне не давали неделями спать — требовали назвать имена членов, якобы, подпольной организации, обвиняемой в подготовке теракта против Сталина. Я сказал себе: «Из-за меня сюда никто не должен попасть». На допросах я вел себя крайне нагло, смело и уверенно и ни одного обвинительного протокола на себя не подписал, ни одного имени не назвал.

И в лагере нужно уметь выживать…

- И все-таки, вас осудили…

Да, на 6 лет ИТЛ по решению Особого Совещания при МГБ, Отбывал срок я в лагерях Коми АССР: Воркуте, Абези, Инте. Туда, в Инту, и приехала ко мне моя Варя, там родилась дочь Маришка, которая живет со мной по сию пору.

- В своей книге вы подробно рассказываете об ужасах следствия и своей лагерной жизни. Выжить там – самое главное чудо, которое, вероятно, вы пережили в своей жизни. Еще большее чудо – не озлобится среди этих жутких страданий, не очерстветь сердцем, сохранить веру и душу. Как вам это удавалось?

- Сейчас мне кажется, что лагеря и ссылка были спасением для моей души. Все свои мытарства я принимал как заслуженные, как наказание за свои грехи. Поражало, как страдали за свою веру безвинные люди, как стойко сносили они все лишения с благодарностью за свои мучения, за возможность умереть за Христа. В тот период со мной происходило столько чудес и так часто меня касалась милость Божия, что никаких книг не хватит, чтобы все описать, хотя основных событий лагерной жизни я в своей книге касаюсь, конечно же. Сейчас я без всякой ненависти вспоминаю тех вертухаев и множество разных "гражданинов начальников", от которых зависела моя судьба, жизнь, смерть. Зло и ненависть, правящие тогда свой кровавый пир, гасились в душе моей могучей силой самого маленького добра, встречающегося даже там, в пожизненной ссылке на Крайнем Севере.

- Как же вы вернулись опять в столицу, Алексей Петрович?

- О Москве поначалу не было и речи, хотя жена моя коренная москвичка и имела в столице квартиру. После окончания срока заключения в 1952 мне объявили приговор: вечная ссылка в Инте Коми АССР, где я получил вид на жительство и оформился на работу в Дом культуры на ставку дворника, хотя реально работал художником. Совместно с другим ссыльным Кириллом Ройтером мы работали там над гипсовыми памятниками И.И. Мечникову, Н.И. Пирогову, И.П. Павлову, И.М. Сеченову, И.В. Сталину. А за роспись стен ресторана в Инте мне удалось получить денег и построить «всем миром» из ящиков и картона собственный дом, где собирались постоянно многие ссыльные, называя нашу скромное жилище московским домом за уют и гостеприимство нашей семьи.

Мне удалось этот дом продать в 54-м году, когда пришла весть об отмене ссылки, и я вновь стал обладателем паспорта. У власти уже был Хрущев, а комендатура все задерживала наше возвращение — началось бы общее бегство, а они боялись оголить шахты. Вырвались мы оттуда чудом в 1956 году, , но жить в Москве не имели права — сколько я ни писал в прокуратуру, мне отказывали в реабилитации, потому что я обвинялся в подготовке покушения на Сталина. После очередного посещения прокуратуры, потеряв всякую надежду, я ехал на электричке в Александров, где мы были прописаны. Подъезжая к Загорску, я вдруг почувствовал, что должен сойти: какая-то сила выпихивала меня из вагона. Я пошел к мощам преподобного Сергия, крича в своем сердце: «Хоть ты мне помоги!» Приложился и совершенно успокоился. В тот же день в Александрове Коленька Романовский, который тоже там жил, встретился с человеком, подтвердившим потерянные материалы очной ставки, благодаря чему обвинения в терроре с нас были сняты. Мы были реабилитированы!

Обрел спасение в Храме пророка Илии

Я пошел работать на полиграфический комбинат, стал членом Союза художников. Но потом заболел какой-то странной болезнью: каждый день как будто умирал. Это состояние лишало сил, приводило в отчаяние. Я рассказал об этом Сонечке Булгаковой, впоследствии монахине Серафиме, подруге моей матери. Она спрашивает:

— Алеша, а ты носишь крестик?

— Нет, не ношу.

— А причащался давно?

— Очень.

— Ну вот, а хочешь быть здоровым…

После этого я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там мое спасение. Я встал на колени перед иконой Божией Матери «Нечаянная Радость», как и грешник, изображенный на ней, и сердцем крикнул: «Помоги!» И в моей жизни наступил перелом. Это было в 1963 году. Я начал ходить в Обыденский. Там каждый понедельник читался акафист преподобному Серафиму — Дивеево снова очутилось рядом. Акафист читал о. Александр, который впоследствии ввел меня в алтарь. В этом храме я встретил удивительного священника о. Владимира Смирнова — на восемнадцать лет, до своей кончины, он стал моим духовным отцом… Я выздоровел, призрак смерти отошел от меня.

В то время Обыденский храм был одним из уникальных храмов. Среди его прихожан были арбатские старички и старушки, принадлежащие к древним дворянским родам. Наш храм был духовным пристанищем и для немногих оставшихся в живых монахинь Зачатьевского монастыря и дивеевских сестер. Здесь сохранялись традиции Дивеева.

В 60-е годы, в разгар хрущевского гонения на церковь, было не так много духовно мужественных пастырей. Отец Владимир ничего не боялся. Он тайно крестил, венчал, причащал. Церковь в те годы была в рабстве. Сейчас, когда Она стала свободной, мы часто не знаем, что делать. Сейчас делается какой-то упор на внешнее. А где же любовь?

И снова – Дивеево

- А как вы вновь оказались в Дивеево спустя много лет?

- Однажды, уже после смерти о. Владимира, я очутился в доме о. Виктора Шаповальникова. У него хранилась та самая чудотворная икона Божией Матери «Умиление», перед которой скончался прп. Серафим. Я стал со слезами умиления молиться перед ней, и Матерь Божия снова открыла передо мной «милосердия двери». Она дала мне возможность вернуться в Дивеево, чтобы там послужить Ей.

А было это так. В марте 1990 года я получил письмо от Сони Булгаковой — монахини Серафимы: «Проснись, что спишь? Нам отдали Троицкий собор. Ты художник, ты должен помочь реставрировать прежний иконостас. Неужели у тебя хватит духу отказаться?.. Подруга твоей матери монахиня Серафима». Я понял, что это мать меня зовет в Дивеево.

Я проснулся и поехал.

Митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай благословил меня на эту работу, но денег не дал и даже не пообещал. А деньги там требовались огромные, даже по самым скромным оценкам и запросам реставраторов и художников, которых мне чудом, опять-таки  удалось найти в Москве.

И мне пришлось выкручиваться, привлекать своих зарубежных родственников, которым удалось эмигрировать после Октябрьской революции. Для сбора пожертвований моя троюродная сестра Наталья Хвостова основала в Париже благотворительный Фонд помощи, я писал статьи в газете «Русская мысль», передав информацию о наших нуждах на радио «Свобода» в Америке, писал Солженицыну и другим известным русским эмигрантам. На собранные средства и велись работы по восстановлению прежнего иконостаса Троицкого собора, киотов для икон батюшки Серафима и Божьей Матери в Дивееве и сени над ракой преподобного.

Как я выполнил материнский наказ

- Известно, что сам Патриарх Алексей благословил вас в ситуации с главной Дивеевской святыней…

- Да, произошло это, когда Икону Божией Матери «Умиление» о. Виктор Шаповальников передал Патриарху Алексию. И я написал Святейшему прошение, попросил благословения на создание ризы на эту икону, подобной той, в которой образ был сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Патриарх ответил: «Бог благословит это святое дело». Риза была сделана, я передал ее Патриарху, и мы вместе надели ее на икону. Так я выполнил наказ моей матери спустя 60 лет.

Из всех дивеевских сестер до перенесения мощей прп. Серафима дожила лишь матушка Ефросиния, в схиме Маргарита. Вторая дивеевская сестра - монахиня Серафима (Булгакова), умерла за месяц до этого события, хотя до первой дивеевской службы она дожила. Помню, такая радость была, что я на службе поцеловал матушку Серафиму в макушку, а она на меня рассердилась: «Как ты смеешь в алтаре целовать монахиню?»

Они помнили меня с самого моего детства. Они остались единственными ниточками, связывающими меня со старым Дивеевом. Помню, будучи там в последний раз, я подошел к сидящей на стульчике в храме матушке Маргарите, и она сказала мне, прощаясь: «Помоги тебе Бог, Олешенька, помоги Бог!»

Как я стал писателем

В середине 80-х годов о. Александр Егоров из храма пророка Илии благословил меня писать обо всем, что я вспомню. Я сначала отказывался, оправдываясь тем, что я не писатель, а художник, а он говорит: «Пишите. Это нужно тем, кто будет после нас жить!» Я начал писать, и так легко все пошло, так ярко стали проявляться события прошлого, что я даже усилий особых не прикладывал вроде…

- И очень интересно, даже увлекательно получилось. Но вы же писали, когда еще вряд ли был шанс такую книгу издать?

- А я все равно писал и не особо переживал, что рукопись пролежала в столе 14 лет. Потом я решился дать ее прочесть своему духовнику – о. Владимиру. Он прочел и за свой счет издал 300 экземпляров. Они мгновенно разошлись, и тогда нашелся спонсор, который издал книгу тиражом уже в 5000 экземпляров. Но и их уже нет. Может, вы найдете теперь издателя? Ведь не случайно мы с вами встретились.

- Вы не верите в случайность встреч?

- Нет ничего случайного в мире. И оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она — сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери всегда открывались предо мною, то ли за чьи-то молитвы, то ли по заступничеству перед Божьей Матерью за меня, грешного, преподобного Серафима, которого я всю жизнь чту как своего небесного покровителя.

- Я слышала, что в этом году с вами сделал серию телепередач известный протоиерей?

- Да, зимой этого года мы беседовали в этом доме с отцом Димитрием, нас снимали, а потом показывали по каналу «Спас». Все эти передачи хранятся на сайте о. Димитрия (http://www.dimitrysmirnov.ru/blog/cerkov-9093/)под названием «Диалог под часами. Алексей Петрович Арцыбушев и протоиерей Димитрий Смирнов» в трех частях. Первая часть называется «Потомок Рюриковичей», вторая - «Хождение по мукам», а третья – «Дела церковные». Записи эти можно смотреть и тиражировать.

- Что сейчас является главной вашей заботой, Алексей Петрович?

- Самая большая моя боль сегодня - это принцип канонизации новомучеников и исповедников российских. Я считаю, что принимать решение о канонизации на основании следственных дел нельзя, потому что они лжесвидетельствуют о жизни пострадавших за веру. К арестованным применялись настолько жестокие и изнуряющие методы допросов, что доведенные до отчаяния и лишенные сил, они могли подписывать какие угодно протоколы, на основании которых и были затем сфабрикованы против них дела. Об этом мне известно не понаслышке. Я написал письмо патриарху Кириллу, утверждая в нем, что канонизировать новомучеников по протоколам следствия — это значит искать врагов, поступать как инквизиция. Письмо это не дошло до Святейшего. И только после его публикации в Интернете два года спустя, Патриарх собрал у себя комиссию по канонизации и зачитал при всех это письмо. Многие члены комиссии согласились с ним, к руководству пришли другие люди и сейчас есть надежда на пересмотр принципов канонизации и выявления тех безвинных мучеников, вся жизнь которых была явственным примером жизни по вере. Жизненный опыт привел меня к осознанию главной своей задачи - сохранить память о тех людях, которых Господь дал мне в Учителя в истинном смысле этого слова. Наверное, поэтому Господь и дает мне силы, несмотря на преклонный возраст, чтобы я мог встречаться с людьми, писать и издавать свои книги.

Похожие новости

  • А. Трегубов, СПб
  • Научиться молчать
  • Операции на глазах. Всегда ли они безопасны и необходимы?
  • Возможна ли коррекция зрения без операций и лекарств?
  • 9 фактов о глазах, которые мы не знали (факт 1)